«Четвёртый путь». Пётр Демьянович Успенский (1878–1947)

Есть книги, которые вы иногда читаете. Есть такие, что они сами вас читают. А есть такие, как “Четвёртый путь” П.Д. Успенского - книга большая (757 страниц), тяжелая (как похмельная воскресная дума либерала про Россию) и жестко-жесткая (как осенний ветер на реке).

Вы открываете ее - и ждете волшебного озарения. Закрываете - и чувствуете себя так, как будто вас аккуратно разобрали до отдельного винтика, нумеруют все шестеренки, а инструкцию по сборке, конечно же, забыли положить.

Это не просто книга. Это настоящее бумажное зеркало, которое вы держите перед собой. А вот в этом бумажном зеркале отражаетесь совсем не вы. В нём отражается некая загадочная машина, которая почему- то считает себя вами. Вот тут открывается самое жуткое открытие за все время вашей сознательной жизни.

Единица анализа.

Всякая значимая мысль обладает своим фундаментальным атомом, особой клеточкой и зародышем. Именно из такого крохотного зерна произрастает всё остальное величие. Будь то могучий дуб из жёлудя, огромная Россия из одного слова или вся мировая революция из одной единственной брошюры.

Что же может являться таким атомом этой книги? Это не отдельная глава, не определённый абзац и не указанная страница. Это именно управляемый процесс самовоспоминания. Та самая плохо предсказуемая точка пересечения, где человек встречается с самим собой. Внезапно осознавая неожиданные глубины своего собственного опыта.

Точка, где машина вдруг останавливается и говорит:

«Погоди. А кто это сейчас ехал?»

Успенский обыденно пишет об этом с той спокойной беспощадностью, которая всегда отличает русского мыслителя от всех прочих:

«Самовоспоминание означает сознательную работу, я имею в виду умышленную работу».

Умышленную. То есть - не природную. Не автоматическую. Не ту, что случается с нами, пока мы спокойно пьём крепкий чёрный чай и смотрим в окно. Самовоспоминание - это не просто знак.

Орудие. Это хирургический инструмент, который человек осознанно направляет на самого себя. Как воровская фомка, которой он сам вскрывает собственную черепную коробку. Как яркий фонарь, которым он внезапно осветил собственные подвалы. Как зеркало, в котором он вдруг видит - не своё лицо, а странную, застывшую маску. И под маской - пустоту.

Но вот это беда. Вот это - трагедия. Вот такая вот тоска, понимаешь.

«Только малая часть вас хочет вспоминать себя, - пишет Успенский, - а другие личности или „я" не хотят этого вообще».

Внутри тебя - не один человек. Внутри тебя - коммунальная квартира. Скандал на кухне. Очередь в ванную.

И каждый из них всё время хочет чего - то своего. Один всё время хочет спать. Другой всё время хочет есть. Третий постоянно хочет любви. Четвёртый хочет, чтобы все заткнулись. И никто, слышите, никто! Не хочет пробуждаться. Потому что пробуждение - это может быть очень больно. Пробуждение - это как выйти на очень сильный мороз без пальто. Как открыть глаза после бессонной ночи.

Это как, наконец, честно признаться самому себе, что ты всю жизнь ехал не в ту сторону, а твой поезд уже давно стоит в тупике, и проводница уже давно ушла, а твой чёрный чай уже давно остыл.

Интериоризация. Или как чужое становится твоим.

Есть у психологов слово, которое звучит как заклинание. Как пароль. Как пропуск в иной мир.

Интериоризация.

Внешнее становится внутренним. Чужое - своим. То, что ты делал своими руками - делаешь в уме. То, что раньше говорил вслух, теперь говоришь шёпотом. То, что было стеной - становится дверью.

Успенский описывает этот процесс с невероятной инженерной точностью:

«Сначала самовоспоминание является усилием в отношении функций».

Сначала - всё это очень тяжело и всё непонятно. Сначала - как в самый первый раз на велосипеде. Сначала - как самый первый глоток водки. Сначала - как первая строка романа, который ты пишешь уже десять лет и всё никак не можешь начать.

А потом - раз! - И оно уходит внутрь. И ты уже не вспоминаешь себя, ты уже просто есть. И ты уже не делаешь усилие - усилие делается само. И ты уже не борешься - борьба стала твоей настоящей природой.

«Когда большинство этих функций начнут работать правильно, - обещает Успенский, - периоды самовоспоминания будут становиться всё дольше и дольше».

Всё дольше и дольше. Как бесконечные зимние ночи. Как русские дороги.

Но за это - за это терпение, за это усилие, за эту боль - ты получаешь две свои новые функции. Два своих новых органа. Два своих новых крыла. И на них - на этих своих крыльях - ты поднимаешься над самим собой. Над своей собственной механичностью. Над своей случайностью. Над своей тоской.

И вот тут - ловушка. Тонкая, как лезвие. Незаметная, как измена, когда ты не хочешь увидеть очевидное.

«Фиксация раньше развития - вот ещё опасность», - предупреждает Успенский.

Ты можешь застыть. Можешь окаменеть. Можешь превратиться в статую самому себе. В памятник своим прежним достижениям. В мумию своих былых идей.

И тогда - всё. Конец. Развитие остановилось. Может быть ты стал ещё сильнее - но не свободнее. Может быть ты стал ещё мощнее - но не пробуждённее. Ты стал - но не стал.

Тюрьма, или где мы все сидим.

Успенский любил одну метафору. Простую. Русскую. Достоевщина.

Тюрьма.

Человек сидит в тюрьме. Он не знает об этом. Он думает, что он свободен. Он ходит по камере и думает, что гуляет по Парижу. Он смотрит в окно и думает, что видит солнце. А это - лампочка. А это - не окно. А это - не Париж.

«Прежде, чем он сможет сформулировать свое желание бежать, - пишет Успенский, - он должен осознать, что находится в тюрьме».

Осознать. Это не понять умом. Это не прочитать в книге. Не согласиться с автором. А - прочувствовать. Всем своим нутром. Всей своей шкурой. Всеми своими позвонками.

Ну а потом - самое трудное. Самое безнадёжное.

«Он поймет, что должен, прежде всего, найти других людей, которые захотели бы бежать вместе с ним, - небольшую группу людей».

Других всех. Вместе все. Группу всю.

Вот оно - то, о чём так любят спорить простые русские интеллигенты. Соборность. Общинность. Мы. Не "я", а - "мы".

Ты можешь бежать в одиночку. Можешь даже проснуться в одиночестве. Но спасать себя ты тоже будешь в одиночку? Нет, потому что спасение - это уже дело коллективное. Артельное. Братское. Та самая Школа, которую Успенский называет так настойчиво, будто уже не идея - а приговор.

«Школа означает, что есть люди, которые уже бежали, или, по меньшей мере, готовятся бежать. Школа не может начаться без помощи другой школы, без помощи тех, кто уже бежал прежде».

Эта школа - это не кирпичное здание. Не красивая вывеска. Школа - это цепь. Цепь людей, которые изо всех сил тянут друг друга из болота. Цепь рук, которые крепко держат друг друга на крутом склоне. Хор голосов, которые в унисон кричат тебе в темноте:

«Я здесь! Иди скорее сюда! Здесь твой выход!»

И вот это будет самое важное. Самое человеческое.

Зона или пространство между.

Есть в психологии понятие, которое звучит как название романа. Как заголовок в газете.

Зона ближайшего развития.

Вот ты - сегодняшний. Машина. Автомат. Робот с биологическими батарейками. Ты - тот, кто реагирует, а не действует. Ты - тот, кто спит, а не живёт.

А вот - ты уже завтрашний. Пробуждённый. Осознающий. Тот, кто наверняка сможет всё. Тот, кто уже есть. Тот, кто всё помнит.

А между ними - пропасть. Бездна. Но не абсолютная. Потому что есть мост. Есть тропа.

Успенский говорит об этом с той самой осторожностью, которая делает его похожим на семейного врача, сообщающего диагноз:

«Только вначале самовоспоминание приходит очень редко».

Сначала редко. Как письма из дома. Как потерянный друг из юности. Как снег в июле.

Но всё-таки обязательно приходит. И это - только начало. Это - самый первый шаг. Это - то, что ты можешь сделать только сегодня. Не завтра. Не через год. Не после пенсии.

Именно прямо сегодня. Прямо сейчас. В эту самую секунду.

«Необходимы собственные усилия»,

- говорит Успенский. Но не только они. Нужна школа. Нужны другие. Нужна та среда, в которой твоё слабое усилие обязательно подхватывается, усиливается, умножается - как искра, подхваченная ветром. Как слово, подхваченное сильным хором. Как молитва, подхваченная твоими личными ангелами.

Идеальная форма, или куда мы идём?

У каждого человека есть придуманный образ. Идеальный образ себя. Идеальный образ будущего. Образ того, кем он мог бы стать, если бы...

Если бы что? Если бы родился в какое-то другое время? В какой-то другой стране? В другой семье?

Нет. Если бы - работал на износ. Если бы - учился по ночам. Если бы - шёл без остановки. Если бы - никогда не останавливался.

Успенский называет это идеальной формой. Не в смысле «идеал» - а в смысле «образец». То, что уже где-то есть. То, что уже кем-то достигнуто. То, что уже существует - но не в тебе, а в других.

«Следующим идет человек № 5, - пишет он, - который уже развил в себе третье состояние сознания (самосознание) и в котором работает высшая эмоциональная функция».

Человек № 5. Звучит как название фантастического романа. Как номер в очереди. Как позывной в разведке.

Но за этим, казалось бы простым номером - судьба. За этим возможным номером - твой путь. За этим номером - та самая вершина, к которой ведёт дорога, начинающаяся вот прямо сейчас у твоих ног.

И ведёт она - через одновременное развитие знания и бытия. Через две прямые линии. Через два крыла. Через два глаза, которые видят одно и то же, но с разных сторон.

«С самых первых шагов работа развивается одновременно по двум линиям - по линии знания и по линии бытия».

Знание без бытия - просто пустая теория. Простое начётничество. Интеллектуальная жвачка. Бытие без знания - слепой энтузиазм. Фанатизм. Пляски на костях.

А все вместе - вместе они дают то, что нигде нельзя купить. То, что невозможно украсть. То, что никогда не получить в наследство. То, что можно только самостоятельно вырастить. Взрастить. Выстрадать.

Совесть, или боль, которая лечит.

Есть слова, которые мы произносим, не понимая до конца их смысла. Есть чувства, которые мы испытываем, не осознавая их. Есть истины, которые мы знаем, не признавая.

Совесть - одно из таких слов.

Успенский определяет её с беспощадной простотой:

«Иметь момент совести значит чувствовать сразу всё то, что вы чувствуете о ком-то или о чем-то».

Сразу всё. Не по нарезанным кем-то частями. Не по выданным поваром порциям. Не в удобном для вас порядке. А всё сразу. Как обвал. Как снежная лавина. Как осеннее наводнение.

Ты чувствуешь любовь и ненависть одновременно. Ты чувствуешь благодарность и обиду в один и тот же миг. Ты чувствуешь всё, что когда-либо чувствовал к этому человеку, к этой стране, к этой книге, к этой жизни - и видишь, как много накопилось противоречий в твоих чувствах. Как много сладкой лжи. Как много красивых масок. Как много предательства.

«Вот почему это является таким неприятным состоянием»,

- замечает Успенский. С тем самым сухим юмором, который появляется у человека, прошедшего через самый ад и вернувшегося, чтобы всем б этом непременно рассказать.

Неприятным? Это еще мягко сказано. Это как хирургия без наркоза. Это как суд без адвоката. Это как исповедь без отпущения грехов.

Но вот без этого : без этой самой боли, без этого холодного ужаса, без этого горячего стыда - нет движения. Нет точки роста. Нет пробуждения от.

Боль - это топливо. Стыд - это двигатель. Отчаяние - это трамплин.

И когда ты уже проходишь через всё это . И когда ты выдерживаешь этот пронзительный взгляд в зеркало. В котором ты увидишь не лицо, а - механизм, не душу, а - программу. Не человека, а - машину, - тогда у тебя что-то обязательно поменяется. Тогда что-то ломается. Тогда что-то стоящее рождается.

Драма, или война внутри.

Внутри тебя - война. Это не метафора. Это не фигура речи. Самая настоящая такая война. Гражданская. Брат на брата. Отец на сына. «Я» на «я».

Один всё время хочет спать. Другой хочет пробудиться, но не может. Третий вообще не понимает, о чём идёт речь. Четвёртый - хочет шоколадного торта. Пятый - хочет, чтобы все замолчали. Шестой - хочет, чтобы все умерли. Седьмой - хочет, чтобы все были счастливы.

И это - не патология. Это - норма. Это - норма для того, кто ещё не собрал себя. Кто ещё не стал единым. Кто ещё не нашёл своего «Я» - не того маленького, суетливого, переменчивого, а того - большого, спокойного, настоящего.

«Целью является иметь контроль над „я" или личностями человека, - пишет Успенский, - быть способным воспитать ту или иную личность. Организовать их некоторым образом».

Воспитать. Организовать. Собрать.

Как собирают сначала непонятный пазл. Как собирают рабочую команду. Как собирают по частям страну.

Ты - не один. Ты - многие. И задача не в том, чтобы убить этих многих. Не в том, чтобы выбрать одного и сделать его диктатором. А в том, чтобы - договориться. Чтобы - услышать. Чтобы - создать то самое единое «Я», которое будет не тираном, а - президентом. Не палачом, а - отцом. Не диктатором, а - царём.

«Идея формирования реального „Я" является наиболее важной; оно не может быть сформировано случайно».

Не случайно. Не само. Не по щучьему велению. Не по мановению волшебной палочки.

Через усилие. Через знак. Через школу. Через драму. Через войну. Через мир.

Кризис, или момент, когда все рушится.

Есть в жизни момент, который нельзя ни отменить, ни отложить, ни пережить в удобное время.

Кризис.

Старое умерло. Новое не родилось. Ты висишь в пустоте. В бездне. В ничто.

Это - самый страшный момент. Момент, когда хочется всё бросить. Вернуться к старому. Заснуть окончательно. Признать, что вся эта затея с пробуждением - глупость, блажь, игра в эзотерику.

«Фиксация раньше развития - вот ещё опасность», - предупреждает Успенский.

Фиксация. Остановка. Застывание. Ты можешь превратиться в соляной столб. В статую. В памятник своим несбывшимся надеждам.

Но именно здесь - точка роста. Именно здесь - перелом. Именно здесь - рождение.

«Если кто-то пытается работать этим ошибочным путем, - пишет Успенский, - это может сделать его сильнее, чем он был прежде, но в таком случае, чем более сильным он становится, тем меньше возможность развития».

Сильнее - но меньше развития. Вот он - парадокс. Вот она - ловушка. Вот она - твоя трагедия.

Ты можешь стать сильным. Можешь стать мощным. Можешь стать страшным. Но если ты не растёшь - ты не живёшь. Если ты не развиваешься - ты не пробуждаешься. Если ты не идёшь - ты стоишь. А стоять - значит падать. Потому что земля вращается. Потому что время идёт. Потому что жизнь - это движение.

«Но если он продолжает изучать себя, делать усилия, работать, он увидит, что его отношение к закону случая постепенно меняется».

Продолжает. Не останавливается. Не сдаётся. Не поворачивает назад.

И тогда - меняется. Тогда - переходит. Тогда - рождается. Из кризиса. Из боли. Из пепла. Как феникс. Как Россия. Как русский человек, который когда даже падает с разбегу - но всегда встаёт.

Самовоспоминание, или высшая функция.

Самовоспоминание - это не просто внимание. Не просто осознанность. Не просто модное слово у тьюториалов по медитации.

Это - высшая психическая функция. То, что не дано от природы. То, что нельзя унаследовать. То, что нельзя получить в подарок. То, что можно только вырастить.

Успенский пишет: «Необходимо думать об этом. Кроме того, в попытке вспоминать себя необходимо сохранять связь со всеми другими идеями настоящей системы».

Сохранять связь. Связывать. Соединять. Вот оно - опосредование. Вот оно - орудие. Вот оно - знак.

Ты связываешь одно с другим. Ты соединяешь разрозненные части. Ты собираешь себя из осколков. Как мозаику. Как храм. Как государство.

Но есть опасность. Тонкая. Коварная. Незаметная.

«Если берется одно и упускается другое, - предупреждает Успенский, - например, если идет серьезная работа над самовоспоминанием и упускается из вида деление на многие „Я", если человек принимает себя за одно (как единство), самовоспоминание будет давать ошибочные результаты».

Ошибочные результаты. Как красиво сказано. Как безобидно.

А на деле - это самая обычная катастрофа. Ты думаешь, что ты такой один. Ты думаешь, что ты - целый. Ты думаешь, что ты - хозяин. А ты - не хозяин. Ты - квартирант. Ты - гость. Ты - временщик в собственном доме.

И если ты этого не понимаешь - всё рушится. Всё рассыпается. Всё превращается в прах. И ты остаёшься - один. Среди руин. Среди обломков. Среди собственных иллюзий.

Единство противоположностей, или аффект и интеллект.

Есть в человеке четыре центра. Четыре ума. Четыре системы.

Один - интеллектуальный. Другой - эмоциональный. Третий - инстинктивный. Четвёртый - двигательный.

«Мы можем представить себе четырех людей, живущих в нас», - пишет Успенский.

Четыре человека. В одном теле. В одной голове. В одном сердце. И каждый - хочет своего. И каждый - тянет в свою сторону. И каждый - воюет с другими.

Но что их объединяет? Что их связывает? Что делает их - одним?

Эмоция? Аффект? Чувство?

«Действительное самовоспоминание требует эмоции, - говорит Успенский, - но мы не имеем контроля над эмоциональным центром».

Требует эмоции. Но мы не контролируем эмоции. Вот он - парадокс. Вот она - трагедия. Вот она - драма.

Интеллект без эмоции - сух. Как учебник. Как инструкция. Как сухой закон.

Эмоция без интеллекта - слепа. Как стихия. Как бунт. Как русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

А вместе - вместе они дают то, что нельзя описать словами. То, что нельзя измерить приборами. То, что нельзя купить за деньги.

Совесть. Сознание. Связь. Единство.

«Совесть в отношении к эмоциям есть то же самое, что сознание в отношении к идеям», - пишет Успенский.

Совесть и сознание. Как два крыла. Как два глаза. Как две руки.

Они - как две стороны одной медали. Как два полюса одной оси. Как два берега одной реки.

И только вместе - только в единстве - они дают то, что делает человека - человеком.

От хаоса к системе, или житейские и научные понятия.

Есть слова, которые мы говорим, не понимая. Есть понятия, которыми мы пользуемся, не осознавая. Есть истины, которые мы произносим, не чувствуя.

Успенский различает два вида понятий: житейские и научные.

«Сущностью является то, что родилось вместе с вами, - пишет он, - личностью - то, что вы приобрели - слова других людей, взгляды и теории других людей».

Сущность. Личность. Своё и чужое.

Сущность - это твоё. Это то, что ты вырастил сам. Это то, что стало твоей плотью и кровью. Это то, что нельзя отнять. Нельзя украсть. Нельзя подделать.

Личность - это чужое. Это то, что ты взял у других. Это то, что ты надел, как маску. Это то, что можно снять. Можно сменить. Можно потерять.

И задача - не в том, чтобы отказаться от личности. Не в том, чтобы стать

«естественным человеком».

И не в том, чтобы вернуться в пещеру.

Задача - в том, чтобы - вырастить сущность. Чтобы - превратить чужое в своё. Чтобы - сделать личность - своей. Чтобы - стать - собой.

«Проверять все, что вы узнаете, - пишет Успенский, - а второе условие - ничего не делать до тех пор, пока человек не поймет, почему и для какой цели он делает что-либо».

Проверять. Понимать. Осознавать.

Вот оно - движение от житейских понятий к научным. От хаоса к системе. От бессвязности к связности.

Ты не просто уже знаешь что-то. Ты уже понимаешь это. Ты уже видишь связи. Ты уже видишь целое. Ты уже видишь - систему.

И это - путь. Это - движение. Это - развитие.

Школа, или двигатель прогресса.

И вот - финал. Вот - кульминация. Вот - вершина.

Школа.

Успенский пишет: «Условия школьного обучения таковы, что с самых первых шагов работа развивается одновременно по двум линиям - по линии знания и по линии бытия».

Школа - это не здание. Не вывеска. Не диплом. Школа - это цепь. Цепь людей, которые тянут друг друга из болота. Цепь рук, которые держат друг друга на крутом склоне. Цепь голосов, которые кричат в темноте:

«Я здесь! Иди сюда! Здесь выход!»

Школа - это двигатель. Двигатель развития. Двигатель пробуждения. Двигатель жизни.

«Но если он продолжает изучать себя, делать усилия, работать, - пишет Успенский, - он увидит, что его отношение к закону случая постепенно меняется».

Продолжает. Изучать. Работать.

И тогда - меняется. Тогда - развивается. Тогда - пробуждается.

«Наше существование, подвластное закону случая, является определённым...»

Подвластное закону случая? Вот оно - настоящее рабство. Вот оно -настоящее рабство механичности. Вот оно -настоящее рабство сна.

Но школа - тебя освобождает. Школа - даёт тебе орудия. Школа - даёт тебе знаки. Школа - даёт тебе путь.

«Вы должны... Научиться делать что-либо означает достичь некоторого мастерства».

Мастерство. Вот оно - развитие. Вот оно - обучение. Вот оно - результат.

Но не сразу. Не мгновенно. Не по щучьему велению.

Через бесконечное усилие. Через тяжкий труд. Через школу. Через обучение, которое ведёт за собой развитие.

Что остаётся?

Успенский написал не книгу. Он написал - приглашение. Приглашение в путь. В долгий. В трудный. В беспощадный.

Он сказал: вы пока ещё спите. Вы - усталые машины. Но вы можете пробудиться.

И это - не утешение вам. Это - вызов вам. Это - призыв для вас. Это - труба, зовущая вас в бой.

Бой с самим собой. Самый страшный. Самый беспощадный. Самый необходимый.

Ибо что такое «Четвёртый путь»? Это - путь здесь и сейчас. В миру. В суете. В этой самой жизни, которую мы так бездарно просыпаем.

Не уходи в пещеру. Не беги в монастырь. Не сиди на гвоздях.

Пробуждайся здесь. Сейчас. В эту секунду.

Потому что другого места для тебя нет. И другого времени нет. И другого тебя - тоже нет.

Есть только этот момент. Этот вдох. Этот взгляд. Это усилие.

И если ты его сделаешь - ты больше не машина. Ты - человек.

А если нет... что Шь.

Мышление №1: Подражательное и «Коах hа-Медаме»

Первый тип мышления Успенский называет «в основном подражательным». В Каббале и особенно в хасидизме этому соответствует понятие коах hа-медаме (כוח המדמה) - «сила воображения».

Это не просто фантазия или способность представлять что-то. Это именно подражательная, механическая сила ума, которая уподобляет одно другому. Само слово «медаме» происходит от выражения «медаме милсо лемилсо» - «уподобляет вещь вещи». Эта сила работает по принципу ассоциации, внешнего сходства, а не внутренней сути.

В хасидских текстах «коах hа-медаме» часто отождествляется с «эгель а-заhав» («золотым тельцом»). Это не случайно: считается, что грех золотого тельца был не просто идолопоклонством, а именно грехом неисправленного воображения. Люди создали себе материальный образ, подражание, иллюзию, вместо того чтобы постигать невидимую суть. Рав Гинзбург прямо говорит, что «золотой телец» - это и есть «коах амедаме», то есть неисправленное воображение.

Эта сила является низшим уровнем души, точкой соприкосновения между благословением Творца и материальными мирами. Она может быть источником как пророческого видения (когда пророк получает образы), так и величайших иллюзий. В учении рабби Нахмана из Бреслова «смятение воображения» (bilbul hamedameh) считается проистекающим из «яда змея» - изначальной ошибки Адама и Хавы. Таким образом, первый тип мышления у Успенского - это именно та механическая, подражательная и иллюзорная функция ума, которую Каббала называет «коах hа-медаме» и которую необходимо «исправить», чтобы выйти из состояния духовного «изгнания».

Мышление №2 и №3: Эмоции (Мидот) и Интеллект (ХаБаД)

Успенский разделяет эмоциональное (№2) и теоретико-логическое (№3) мышление. В каббалистической психологии, особенно в системе ХаБаД (аббревиатура от Хохма, Бина, Даат), умственные способности делятся именно на эти две сферы. Это деление восходит к фундаментальному различению «разума» и «сил эмоций» (мидот).

Интеллект (ХаБаД) состоит из трех ступеней, которые называются «матерями»:

• Хохма (мудрость) - это первый проблеск мысли, «коах ма» (сила потенциального), еще не оформленное озарение.

• Бина (постижение) - это развитие и анализ мысли, когда человек начинает рассматривать и понимать то, что сначала лишь мелькнуло в Хохме.

• Даат (знание) - это связь мысли с Всевышним, актуализация знания.

Это и есть «теоретическое, логическое» мышление, о котором говорит Успенский.

Эмоции (Мидот) - это семь нижних сфирот (Хесед, Гвура, Тиферет и другие), которые представляют собой любовь, страх, трепет и другие душевные движения. Это соответствует «мышлению, основанному на симпатиях и антипатиях».

Ключевая идея здесь в том, что эмоции (мидот) рождаются из интеллекта (ХаБаД). Силы ХаБаД называются «матерями» и являются источником по отношению к мидот. То есть Успенский описывает не изолированные типы людей, а стадии одной и той же душевной деятельности: сначала постижение через Хохму, Бину и Даат, а затем - эмоциональный отклик в виде любви или страха. Это полностью соответствует каббалистической модели: разум порождает эмоции.

Мышление №4: Преодоление противоречий («Ахдут hа-Шава»)

Самая глубокая параллель - это идея «мышления, избавляющегося от всех противоречий». В Каббале эта концепция называется ахдут hа-шава (אחדות השוואה) - «единство противоположностей» или «уравнивание».

Вот ее основные положения:

• В Эйн-Соф (Бесконечном) все противоположности примирены. Для каббалиста Азриэля из Героны Эйн-Соф — это «принцип, в котором встречается все скрытое и видимое», и даже такие противоположности, как вера и сомнение, объединяются в Едином.

• Каждая сфира - это синтез «всего и его противоположности». Сама природа сфиры определяется как синтез, слияние энергии, возникающей при встрече противоположностей.

• Цель духовной работы - восстановление этой гармонии. Лурианская Каббала учит, что после «сжатия» (цимцум) и «разбития сосудов» (швират hа-келим) божественные искры были изгнаны из своего источника. Целью всей духовной работы человека является тикун (исправление) - возвращение этих искр к их источнику и восстановление божественной гармонии через ахдут hа-шава. Бааль Шем Тов учил, что примирение противоположностей - это важнейший этап мистического пути человека от человеческого к Божественному.

Идея Успенского о том, что «противоречие - вовсе не противоречие», является философским аналогом каббалистического принципа coincidentia oppositorum (совпадение противоположностей), который лежит в основе мистического постижения божественного единства.

📚 Четыре уровня понимания и типы душ.

Наконец, в Каббале действительно существует концепция четырех уровней или типов, но не мышления, а понимания и душ. В учении Михаэля Лайтмана, например, говорится о четырех языках Каббалы (язык ТаНаХа, Талмуда, Агадот и собственно каббалистический язык), и «в соответствии с этим, есть четыре типа душ, каждая из которых близка к одному или другому языку». Это не классификация мышления, а скорее типология способов постижения, что также является близкой, но не идентичной идеей.

Таким образом, текст Успенского - это авторская классификация, но она удивительно точно ложится на структуру каббалистической антропологии:

Мышление №1 (Подражательное) соответствует каббалистическому Коах hа-Медаме - «силе воображения», источнику иллюзий и «клипот».

Мышление №2 (Эмоциональное) соответствует Мидот - эмоциональным качествам (любовь, страх), которые рождаются из интеллекта.

Мышление №3 (Логическое) соответствует ХаБаД - интеллекту (Хохма, Бина, Даат), который является источником для мидот.

Мышление №4 (Преодолевающее противоречия) соответствует Ахдут hа-Шава - «единству противоположностей» в Эйн-Соф, которое является целью духовной работы.

Это не означает, что Успенский заимствовал свою систему из Каббалы напрямую (хотя он и был знаком с эзотерическими традициями, включая Каббалу). Скорее, это свидетельство того, что разные мистические традиции, независимо друг от друга, приходили к похожим выводам о структуре человеческого сознания и путях его преображения.

Три типа знания (Глава 18, стихи 20-22)

Это, пожалуй, самая прямая параллель. Кришна объясняет Арджуне, что знание бывает трёх видов, в зависимости от преобладающей гуны.

• Знание в гуне благости (саттва) - это видение единства. «То знание, которым человек видит единую неделимую духовную природу во всех существах, хотя они и разделены на бесчисленные формы, следует считать знанием в гуне благости». Это можно соотнести с «Мышлением №4» Успенского - тем, которое преодолевает противоречия и видит единство за множественностью.

• Знание в гуне страсти (раджас) - это видение различий. «То знание, которым человек видит, что в каждом теле находится отдельное живое существо, ты должен считать знанием в гуне страсти». Это очень близко к «Мышлению №2» - эмоциональному, основанному на симпатиях и антипатиях, которое делит мир на «своё» и «чужое».

• Знание в гуне невежества (тамас) — это фрагментарное, иллюзорное знание. «А то знание, которым человек привязан к одному виду работы как к главному, без знания истины, и которое очень скудно, считается знанием в гуне тьмы». Это соответствует «Мышлению №1» (подражательному и иллюзорному) и, отчасти, «Мышлению №3», когда логика, оторванная от целого, приводит к ошибочным выводам и противоречиям.

Три типа интеллекта (Глава 18, стихи 29-32)

Вслед за знанием Кришна описывает три типа буддхи (интеллекта, различающей способности).

• Интеллект в благости ясно понимает, «что такое деятельность и что такое бездействие, что следует делать и чего не следует, чего нужно бояться и чего не нужно, что такое узы и что такое освобождение». Это ясное, недвойственное видение.

• Интеллект в страсти «не может отличить дхарму (праведность) от адхармы (неправедности), а также правильное действие от неправильного». Это как раз состояние «Мышления №3», где логика, лишённая высшего ориентира, приходит к путанице и противоречиям.

• Интеллект в невежестве «принимает адхарму за дхарму и видит всё в превратном свете». Это крайняя степень иллюзии, сродни неисправленному «Мышлению №1».

Выход за пределы противоречий (Глава 2, стихи 44-45)

Идея Успенского о том, что «противоречие - вовсе не противоречие», в «Гите» выражена как призыв выйти за пределы двойственности (двандва), которая порождается гунами.

Кришна говорит Арджуне, что тот, кто слишком привязан к чувственным удовольствиям и материальному богатству, «лишён самосознания, воли и подлинного понимания». А затем даёт ключевой стих:

«Выйди за пределы трёх гун, о Арджуна. Освободись от двойственности (пар противоречий), будь всегда уравновешен, не заботься о приобретении и сохранении, утвердись в своём „Я“» (БГ 2.45, вольный перевод).

Здесь «двойственность» - это и есть мир противоречий: жара и холод, удовольствие и боль, успех и неудача, симпатия и антипатия. Освобождение от двойственности - это и есть то самое состояние, которое Успенский называет «мышлением, избавляющимся от всех противоречий».

Итог:

Таким образом, в «Бхагавад-гите» есть не буквальная цитата, а структурный аналог текста:

• Три гуны (саттва, раджас, тамас) описывают три фундаментальных качества ума, которые можно сопоставить с типами мышления.

• Три типа знания (18.20-22) и три типа интеллекта (18.29-32) - это прямое описание того, как эти гуны проявляются в познавательной сфере.

• Выход за пределы гун и двойственности (2.45) - это цель, состояние «Мышления №4», где противоречия снимаются в единстве.