Пелевин . «Джон Фаулз и трагедия русского либерализма»
род. 22 ноября 1962, Москва, СССР
«Джон Фаулз и трагедия русского либерализма».
Эссе Виктора Пелевина
«Джон Фаулз и трагедия русского либерализма»
- это текст, который начинается как обычная литературная рецензия, а заканчивается как безжалостный диагноз целой эпохе. Поводом становится роман Джона Фаулза
«Коллекционер»
- обычная история банковского клерка, который выигрывает деньги, покупает дом, превращает подвал в тюрьму и похищает художницу Миранду. Но Пелевин читает этот роман не как психологический триллер, а как зеркало, в котором он увидел отражение судьбы российских интеллигентов начала девяностых.
От псевдо «эротического детектива» к диагнозу.
Пелевин начинает с характерной для него ироничной интонации. Он указывает, что приличным книгам в России
«приходится мимикрировать и маскироваться под пошлость».
Роман Фаулза при первом появлении на русском языке назвали «эротическим детективом» -
«под видом щей из капусты ему пытались подсунуть черепаховый суп».
Но дело даже не в хитроумной издательской стратегии. Пелевин делает неожиданный ход: он говорит, что эта книга, написанная в Лондоне в 1963 году,
«такая же могла быть написана в современной Москве».
И дальше объясняет почему.
Читая дневник Миранды, который она ведёт в заточении, Пелевин ловит себя на странном ощущении: он уже видел нечто подобное. Но где?
«на последней странице "Независимой газеты", где из номера в номер печатают короткие эссе, в которых российские интеллигенты делятся друг с другом своими мыслями о теперешней жизни».
Миранда пишет о ненависти к
«новым людям»
- с их автомобилями, деньгами, телевизорами,
«тупой вульгарностью и тупым, раболепным, лакейским подражанием буржуазии».
И Пелевин слышит в этом голос того самого интеллигента, который в шуме «мерседесов» слышит
«чуть ли не топот монгольской конницы».
Психическое пространство, которого больше нет.
Дальше Пелевин формулирует главное. Это не про смену законов, не про экономику, не про политику. Это про то, что исчезает что-то гораздо более фундаментальное.
«Главное ощущение от перемен одно: отчаяние вызывает не смена законов, по которым приходится жить, а то, что исчезает само психическое пространство, где раньше протекала жизнь».
Это основная фраза всего эссе.
«Психическое пространство»
- это совсем не красивая метафора, а попытка назвать то, что не поддаётся никаким социологическим замерам. Это та внутренняя среда, в которой обычный человек существует, думает, чувствует, относится к себе и к миру. И вот это самое пространство - не реформируется, не модернизируется, не перестраивается. Оно просто бесследно исчезает с наших глаз. Остаётся только в памяти.
Пелевин добивает этой фразой:
«Люди, которые годами мечтали о глотке свежего воздуха, вдруг почувствовали себя золотыми рыбками из разбитого аквариума».
Мечтали о свободе - а получили не свободу, а выброшенность (к чёрту). Не новую жизнь, а смерть старого мира, в котором, при всей его абсурдности, можно было как-то дышать. И дело даже не в том, что старый мир был хорошим. Дело в том, что он был. И вместе с ним исчезло то внутреннее устройство, которое позволяло в нём спокойно существовать.
О чём спор с Генисом.
Вторая часть этого эссе - это полемика с Александром Генисом, который написал статью
«Совок».
Генис называет «совком» социальный и психологический тип обычного советского человека. Пелевин же соглашается с Генисом только в одном: «совок» - это реальность. Но категорически расходится в самом главном.
Он замечает, что Генис
«часто употребляет такие выражения, как "подлинная жизнь", "реальность", "настоящий мир"».
И это делает его рассуждения
«довольно забавными».
Почему? Потому что Генис ведёт себя так, будто сам стоит на твёрдой почве
«реальности»,
а "совки" блуждают в мире иллюзий. Но Пелевин переворачивает эту оптику снизу вверх:
«от совков, так подробно описанных в его статье, он отличается только тем набором галлюцинаций, которые принимает за реальность сам».
Это очень важный ход.
Пелевин не пытается защищать «совок» и не думает нападать на Гениса. Он просто показывает, что оба - и Генис, и его «совки» - живут внутри своих придуманных символических миров. Просто один мир называется «советским», а другой -
«либеральным» или «западным».
Но ни один из них никогда не является «реальностью» в последней инстанции. Разница только в том, какой набор иллюзий человек в данный момент принимает за истину.
Кто же такой «совок» на самом деле?
И здесь Пелевин даёт своё, принципиально иное определение. Он отказывается понимать «совок» как социальную или историческую категорию:
«Совок - вовсе не советский или постсоветский феномен. Это попросту человек, который не принимает борьбу за деньги или социальный статус как цель жизни».
Вот так вот. «Совок» - это вам не про паспорт, не про идеологию, не про место жительства. Это про отношение к жизни. Это такой человек, который смотрит на суету вокруг себя - на погоню за большими деньгами, на крутые карьерные лестницы, на статусные гонки - и он не хочет в этом участвовать. Он
«с брезгливым недоверием взирает на суету лежащего за окном мира, не хочет становиться его частью».
И тогда Пелевин разворачивает эту галерею «совков», которая охватывает не только советскую историю, но и всю мировую культуру.
«Типичнейший совок - это Василий Лоханкин» - персонаж Ильфа и Петрова. «Классические совки - Гаев и Раневская из "Вишневого сада"». «Еще один "совок" - сэлинджеровский Холден Колфилд».
Все они - разные, из разных эпох и стран, но их объединяет одно: они не принимают мир, где всё сводится к деньгам и статусу. И они не хотят становиться частью этого мира.
Вишнёвый сад и близость к Богу.
Последняя часть эссе = самая горькая. Пелевин пишет о том, что советский мир был абсурден -
«настолько подчеркнуто абсурден и продуманно нелеп, что принять его за окончательную реальность было невозможно даже для пациента психиатрической клиники».
Но именно этот самый абсурдный абсурд, который, как это ни странно, создавал условия для чего-то ещё. Советский человек жил
«очень далеко от нормальной жизни, но зато недалеко от Бога, присутствия которого он не замечал».
Этот образ - «недалеко от Бога» - не религиозный в узком смысле. Это как раз про то, что наша абсурдная, наша зачастую нелепая, наша неустроенная жизнь всегда оставляла определённый зазор. Всегда было некоторое пространство для рефлексии, для вопроса, для сомнения. Наша жизнь в СССР никогда не была полностью занята борьбой за выживание и статус.
В этой нашей прошлой жизни всегда оставалась какая-то очень странная, искажённая, но всё же удивительно мощная духовная вертикаль.
И вот эту, вертикаль - взяли и сломали. Пелевин заканчивает образом, который всё объясняет:
«Живя на самой близкой к Эдему помойке, совки заливали портвейном "Кавказ" свои принудительно раскрытые духовные очи, пока их не стали гнать из вишневого сада, огороженного колючей проволокой».
«Вишнёвый сад, огороженный колючей проволокой» -
вот это и есть тот самый прекрасный советский мир. Абсурдный, уродливый, несвободный.
Но внутри него - сад (не надо проводить аналогию с Баррелем). То есть нечто живое, нечто ценное, нечто такое, что не сводится к борьбе за деньги и статус. И этот сад - не просто взяли и вырубили. Его заменили на что-то такое другое, что оказалось ещё более пустым.
В чём трагедия русского либерализма?
Теперь понятно, почему Пелевин называет это
«трагедией русского либерализма».
Российские, так называемые, либералы начала девяностых, по его мысли, совершили трагическую ошибку, которую невозможно простить. Они разрушили старую, но всё-таки рабочую систему. Да, абсурдную, да, нелепую, да.....(киваю). Но вместе с ней они смогли разрушить психическое пространство, в котором люди могли оставаться людьми в каком-то более глубоком смысле. Они не предложили нового пространства - они предложили только новые правила игры. А правила игры - это не то же самое, что пространство для жизни.
Человек, который не принимает борьбу за деньги и статус как цель жизни, оказался в новой России не просто лишним. Он оказался по- настоящему невозможным. Его внутреннее устройство, его способ отношения к миру - всё это стало анахронизмом, помехой, пережитком. Они его не убили, они сделали его несуществующим.
И в этом, по Пелевину, и состоит настоящая трагедия. Не в том, что реформы были слишком радикальными или недостаточно радикальными.
А в том эти, так называемые, экономические реформы, уничтожили саму возможность человеческого существования для многих людей воспитанных Советским Союзом.
И сделали они это с полной уверенностью, что творят благо для всех.

Комментарии 0
Войдите, чтобы оставить комментарий.
Будьте первым, кто прокомментирует эту запись.