В.В. Маяковский. Родился 19 июля 1893г.

«Искусство - это не отражение жизни,

а преодоление жизненного материала.»

(Л. Выготский).

Маяковский размашисто берёт весьма травматичную смесь событий (отказ в любви (как такое может быть со мной?), ненависть к буржуям ( социально одобряемо), ссору с Богом (вызов верующим) , цензурные изъятия из текста (ножом по сердцу)) и превращает её в эстетическое событие. В классической логике искусство переводит низкую, больную правду в высшую художественную ложь, вызывая у читателя не жалость, а удовольствие от формы. Здесь же форма действительно спасает содержание: мы не рыдаем над разбитым сердцем, а кайфуем от ритма, звукописи и гротеска, которые превращают личную обиду в космических масштабов клоунаду.

Четыре части поэмы - четыре звонких удара обухом топора по собственному черепу.

Каждая часть начинается с протеста «долой» и представляет собой стадию сублимации боли через художественный приём в поэму.

Итак, станция 1. «Долой вашу любовь!» - отказ Марии Денисовой. Унижение передаётся через снижение напряжения:

«Вошла ты,

резкая,

как „нате!“»,

а реакция – ледяное спокойствие трупа:

«Видите –

спокоен как!

Как пульс

покойника».

Это почти крик, тут мы должны ужаснуться, но мы смеёмся над гиперболой, представляя парня, который на разрыв отвечает с каменным лицом.

.

Едем дальше. Станция 2. «Долой ваше искусство!» - нападение на поэтов-​современников. Маяковский не пишет памфлет, а создаёт галлюцинацию:

«из сигарного дыма

ликерною рюмкой

вытягивалось

пропитое лицо

Северянина»,

Парадоксально смешивая его с Бисмарком и мясными тушами. Логика отключается, но ритм и фонетика («туши лабазников») работают, это хочется проговорить вслух.

Обязательно. Станция 3. «Долой ваш строй!» - революционное насилие, эстетизированное до абсурда:

«Понедельники

и вторники

окрасим кровью

в праздники».

Призыв

«биться

лбом об пол,

если нет рук»

- комичная картинка, которая позволяет читателю безопасно прожить агрессию. Толпа безруких людей, колотящих головами, - это уже цирковой балаган, а не призыв к бунту.

Ну и наконец. Приехали. Станция 4.

«Долой

вашу

религию!»

- богохульство ради богохульства как игра на грани фола. Маяковский фамильярно приглашает Бога на карусель, обзывает его «кудластым стариком», а финал пафосно развенчивает сакральное:

«Я крикнул: „Боже!“

- Лицо обернулось в окне.

Это был просто

гримасничающий старик».

Мы натужно смеёмся над тем, как поэт треплет бороду Вседержителя, и это освобождает нас от страха.

После всех четырёх кругов поэма внезапно обрушивается к простой мужской мольбе:

«Мария,

ближе! …

дай

твоих губ

неисцветшую

прелесть».

Молитва «хлеб наш насущный» берётся за основу формы и переписывается как «тело твоё» - в предмет первой необходимости поэта. Это суровый мазохистский поклон, который завершает гнев поэта и оставляет нас с жутковатым, но искренним чувством.......

Цензура как соавтор поэмы и шрам вместо кожи.

Цензор предсказуемо вырезал не только богохульные но и эротические строки, а Маяковский не просто жалуется - он делает образовавшиеся дыры частью формы. В издании 1918 года «Восстанавливаю» он демонстрирует шрамы, словно говоря: «Смотрите, где меня резали, но не дорезали». Читатель знает о запрете и получает сверх-​удовольствие от доставленной контрабанды. Цензура становится дополнительным препятствием, которое поэт преодолевает, а шрам оказывается прочнее здоровой кожи - так поэма становится ещё более бешеной.

Язык как лекарство и нейрофизиологический взрыв.

Каждый звук работает на преодоление боли. Взрывные согласные имитируют резню:

(«Полночь,

с ножом мечась,

догнала,

зарезала»),

а переход от классического ямба к акцентному стиху создаёт ощущение спотыкающегося, падающего и встающего дыхания. Например,

«И когда мой голос

похабно ухает …

Иисус Христос

нюхает моей

души незабудки».

Постоянно чередует грубые взрывные (п, б, т, к) с нежными сонорными (м, н, л) - акустическое напряжение между резким ударом топора и тяжёлым вздохом.

Что же происходит в этот момент с читателем? На нейроуровне миндалевидное тело немедленно реагирует на кощунство страхом, прилежащее ядро - удовольствием от ритма, а префронтальная кора тщетно пытается найти логику в заведомой химере «Бисмарк+Северянин+мясо».

Короткое замыкание даёт ощущение «взрыва мозга» и срабатывания предохранителей (облегчения).

Дыхательная гимнастика (ритмика) поэмы ещё больше усиливает эффект.

Возьмём к примеру строфу про «потноживотых женщин»:

«Детка!

Не бойся,

что у меня

на шее

воловьей …»

- здесь короткий вдох, скороговорка на выдохе, пауза, затем протяжное:

«миллионы

огромных

чистых

любовей»

и получаем сбивчивый финал.

Читатель переживает гипервентиляцию, лёгкое головокружение – и это тоже часть катарсиса.

Итоговый диагноз:

Исходный материал - личная травма, социальный гнев, экзистенциальный ужас.

Художественная переработка материала - ритмический террор, фонетический садизм, метафоры-​галлюцинации поэта и едкая автоирония.

В результате мы испытываем не жалость к герою, а восхищённый ужас с примесью смеха.

Поэма воспринимается как фантастическое увеличительное зеркало, в котором Россия видит своё избитое, обезумевшее, но бессмертное лицо.

В ироническую, но не смешную шутку ( скажу вам, как уставший доктор-​ уставшему доктору):

можно было бы еще добавить приблизительно так: если бы «Облако в штанах» было пациентом психушки, то финальный эпикриз звучал бы : " наблюдаю острый поэтический психоз с элементами поэтической гениальности".

Уверенный прогноз: текст переживёт автора, цензоров и всех нас ( И вас тоже) .

Побочные эффекты: желание сбросить Бога с карусели, и, ( для девочек) выйти замуж (отдаться) за Маяковского ».

А сам поэт, если бы мы встретили его в раю (которого, по его мнению, нет), усмехнулся бы: "Взял разбитое корыто, назвал материалом, плюнул, накрыл ритмом - и получилось “Облако”"!